Часть четвёртая. Машина

Минус сорок два

Ерболат Сейтказы пришёл к бюро не через Белка и не через сайт. Его привела Оюна.
Два года назад бюро — за границей Фаз называл его ICA — сделало с Оюной в Монголии туристический маршрут по старой ямской дороге. Маршрут разошёлся, Оюна получила за него награду на какой-то азиатской туристической выставке и на банкете оказалась за одним столом с казахом, который строил в Астане дата-центр и жаловался, что инвесторы не понимают, что он строит. Оюна дала ему телефон Фаза. Фаз узнал об этом, когда Ерболат уже позвонил.
— Оюна сказала, вы — ICA, — сказал Ерболат в трубку. — Мне нужен ICA.
— Тогда я вас слушаю, — сказал Фаз.
* * *
В Астане был февраль. Минус тридцать восемь днём и ветер, который казахи называют таким словом, что Виг, услышав, записал его себе на ладони, чтобы не забыть.
Ерболату было пятьдесят два. Он был энергетик, из Экибастуза, сын человека, который строил подстанции в степи, и сам начинал с подстанций. Теперь его компания строила на окраине Астаны центр обработки данных. Несколько корпусов, и каждый размером с хороший завод.
Компания называлась «Кереге».
— Это что значит? — спросил Фаз на стройке, перекрикивая ветер.
— Кереге — решётка юрты, — сказал Ерболат. — Стена. Деревянная решётка, на которую натягивают войлок. Без неё юрты нет. — Он показал рукой на корпус, где монтажники ставили первые стойки в машинном зале. — Видите, как стоят? Ряд, ряд, ряд. Решётка. Мы строим машинам дом. Я подумал, пусть у них будет юрта.
Фаз смотрел на ряды стоек. За стеклом было минус тридцать восемь, внутри — ровно двадцать два, и так будет всегда, в любую погоду, двадцать четыре часа в сутки, на ближайшие двадцать пять лет.
— Оюна говорит, ICA — это люди в разных странах, — сказал Ерболат, не оборачиваясь. — Я за границей бываю чаще, чем дома. Тогда я тоже ICA.
* * *
Задача у Ерболата была двойная.
Первая — инвестиционная упаковка астанинского проекта. Сайт, презентация, документ для банков и фондов. Финансовая модель у Ерболата была своя, её считали серьёзные люди, но объяснить её человеку, который не строил подстанций, он не умел.
— Цифры хорошие? — спросил Фаз.
— Хорошие. Инвесторы их не слышат.
Мари сидела над моделью три дня. Машина пересчитала её за минуту и сказала, что всё сходится. Мари пересчитала её вручную, по каждой строке, и нашла две ячейки, в которых всё сходилось по неправильной причине.
— Зачем вручную? — спросил Ерболат. — Машина же проверила.
— Машина проверила, что модель сходится, — сказала Мари. — Я проверила, что она сходится потому, что правильная. Это разные вещи.
Ерболат долго смотрел на неё. Потом сказал Фазу по-казахски что-то короткое, а потом, по-русски, уже ей:
— Машине я модель не доверю. А вам доверю.
Мари потом говорила, что это был лучший комплимент в её жизни, и что его сказали не ей, а её методу.
* * *
Вторая задача была дальше. Намного дальше: двенадцать тысяч километров, если по прямой.
Ерболат собирался строить второй такой же комплекс в Аргентине, под Буэнос-Айресом, там, где уже стояли заводы, шла оптика и была земля. Где именно — Фаз рассказывать не стал: обещал Ерболату.
— Земля там есть, — сказал Ерболат. — Вопрос, есть ли свет.
Бюро нужно было сделать сайт для аргентинских партнёров и инвесторов, на испанском и английском, без русского. И техническое задание на подбор участка, которое разошлют брокерам, землевладельцам и местному кооперативу электроснабжения.
ТЗ у Ерболата было. Астанинское. Его оставалось только перевести.
Перевела машина, за несколько минут. Испанский был безупречный: Кира показала текст знакомой преподавательнице из Ростова, и та сказала, что так пишут хорошие инженеры из Мадрида.
Через три дня этот текст прочитал Факундо.
* * *
Факундо Ларраменди был аргентинский партнёр Ерболата. Инженер-энергетик, лет сорока пяти, брокер промышленной земли и, как он сам сказал при первом знакомстве по видеосвязи, «член совета кооператива, который продаёт вам электричество, так что будьте со мной вежливы».
Он прочитал испанское ТЗ и позвонил Фазу. Говорил по-английски, медленно, как говорят с людьми, которые могут не понять, и очень вежливо.
— Сергей, у меня вопросы. Их много, но начну с одного. — Он помолчал. — Расчётная температура наружного воздуха. Здесь написано: минус сорок два градуса.
— И что?
— Сергей, — сказал Факундо очень мягко. — В Буэнос-Айресе последний раз шёл снег в две тысячи седьмом году. Девятого июля. Люди выбегали на улицу и плакали. Это до сих пор показывают по телевизору в годовщину.
* * *
Олег читал оба текста — астанинский и испанский — два дня. Вопросов Факундо он насчитал больше, чем сам Факундо.
Потом пришёл к Фазу и сказал то, что Фаз потом много раз пересказывал, всякий раз почти дословно.
— Машина всё перевела правильно. В этом и беда. Она перевела слова, а не страну. Минус сорок два по-испански — это минус сорок два. Ошибки нет. Есть документ, который в Аргентине читается так: эти люди не понимают, куда пришли.
— Что делать?
— Переписать для страны. Не переводить, а переписать. — Олег положил на стол папку. — Я начал. Но сначала вот.
В папке лежал второй документ, который Олег написал сам: где под Буэнос-Айресом вообще имеет смысл искать землю и что в астанинском ТЗ не сходится с аргентинскими нормами. А на первой странице, до всего остального, стоял короткий абзац о том, чего в записке нет.
Фаз прочитал его вслух, потому что не поверил с первого раза. Олег писал, что конкретных участков в записке нет и не будет, пока кто-нибудь не съездит и не посмотрит своими глазами. Что пустое место честнее придуманной строчки. И что читать бумагу будут люди, которые знают в округе каждое поле, и одной неправды им хватит, чтобы не поверить остальному.
— Зачем ты это написал? — спросил Фаз. — Никто не пишет, чего в документе нет.
— Потому что я сначала попросил машину подобрать участки, — сказал Олег. — Она подобрала. Несколько штук. С кадастровыми номерами. С ценами. С координатами. Всё красиво, правильное количество цифр, правильный формат.
— И?
— И ни одного из этих участков не существует, Сергей Алексеевич. Она их выдумала. Не со зла. Её попросили назвать участки, а она не умеет сказать «не знаю». Я умею. Поэтому написал.
* * *
В апреле Фаз полетел в Буэнос-Айрес. Через Стамбул, двадцать девять часов в пути. Олег, который не летал никуда, отказался, но передал с Фазом распечатку исправленного ТЗ в пластиковой папке, как передают паспорт.
Факундо встретил его в аэропорту и сразу повёз из города, на своей старой машине, в которой пахло мате. За два дня они объехали всё, что было в записке Олега: промышленные парки, куда операторы связи давно провели волокно; заводские трубы на горизонте; низкие поля у широкой коричневой реки. Факундо показывал на поля и говорил «здесь вода выходит из берегов», и Фаз видел на стенах сараев следы прошлых паводков на высоте колена.
— Ваше ТЗ спрашивает про паводки одной строчкой, — сказал Факундо. — В Астане это формальность. Здесь это первый вопрос.
В одном из городков он завёл Фаза в кооператив электроснабжения. Старое здание, деревянная стойка, очередь из пенсионеров, которые пришли платить по квитанциям. На стене висел список совета: имена, фамилии, ни одной должности крупнее «секретаря».
— Им владеют те, кто покупает свет, — сказал Факундо. — Каждый член — один голос. Хоть у тебя завод, хоть квартира.
— У нас тоже кооператив, — сказал Фаз.
— У вас? — Факундо удивился искренне. — Рекламный кооператив? Электричество нужно всем, Сергей. А реклама?
Фаз подумал.
— Реклама тоже нужна всем, — сказал он. — Только её никто не хочет покупать.
Факундо засмеялся так, что пенсионер в очереди обернулся.
* * *
Вечером, на участке за городом, где Факундо разжёг небольшой огонь для асадо прямо у края поля, Фаз сел на капот машины и долго смотрел на пустую траву, где когда-нибудь будут стоять корпуса.
Факундо рассказывал, что здесь будет. Два ввода питания с разных подстанций, и трассы нигде не сходятся. Дизели, которые подхватят, если пропадут оба. Связь от двух операторов, каждая своей дорогой. Любую аварию чинят за часы, а не за дни.
— Это всё для серверов? — спросил Фаз.
— Для машин, — сказал Факундо и пошёл переворачивать мясо.
Фаз вспомнил Ерболата, в Астане, в февральский ветер. Тот рассказал ему за обедом, без всякого повода, как его отец в семидесятых строил подстанции в степи и жил при этом в вагончике, в минус сорок, с печкой-буржуйкой, которая гасла под утро. Отцу было тогда двадцать шесть. Он простудил почки и умер в пятьдесят один. Ему никто не обещал ни двух вводов, ни дизелей на подхвате, ни ремонта за часы.
Фаз смотрел на траву и думал, что и его собственному отцу никто не обещал. И Сан Санычу, который возит стройматериалы по трассе «Дон», и Зинаиде, которая двадцать лет в ночь. А машинам — обещали. С подписями, печатями и аргентинским кооперативом электроснабжения.
Факундо принёс ему мясо на доске. Фаз ел молча. Факундо тоже.
* * *
Испанский сайт запустили в мае. Олег лично проверил, что ни одна астанинская норма не просочилась даже в метатеги.
Без минус сорока двух.
Через неделю Факундо написал Фазу:
«Сергей, вы убрали минус сорок два. Правильно убрали, из ТЗ. Но я должен вам кое-что сказать. Я показывал черновик брокерам, ещё тот, с ошибками. Они смеялись. Но они его запомнили. Все до одного. Теперь, когда я звоню, они говорят: а, это те, которые строят при минус сорока двух. Они не помнят, сколько у вас мегаватт. Они помнят это».
И ниже:
«Верните его. Не в ТЗ. На страницу "О компании". Только одну строку».
Фаз переслал письмо Гоше. Гоша нашёл в архиве Ерболата фотографию стройки в Астане: февраль, ночь, прожекторы, снег по колено, монтажник в тулупе тащит кабель. Кира написала подпись в одну строку.
На испанском сайте компании «Кереге», на странице «О нас», появилась одна фотография и одна строка:
«Astaná, febrero. −42 °C. Construimos igual».
Астана, февраль. Минус сорок два. Строим всё равно.